Неточные совпадения
На крыльцо
вышел лакей в серой куртке с голубым стоячим воротником и ввел Чичикова в сени, куда
вышел уже сам
хозяин.
А иногда же, все позабывши, перо чертило само собой, без ведома
хозяина, маленькую головку с тонкими, острыми чертами, с приподнятой легкой прядью волос, упадавшей из-под гребня длинными тонкими кудрями, молодыми обнаженными руками, как бы летевшую, — и в изумленье видел
хозяин, как
выходил портрет той, с которой портрета не мог бы написать никакой живописец.
Названья эти
хозяин давал только потому, что без прозвищ все как-то
выходило пресно, а он пресного не любил; сам был добр душой, но словцо любил пряное.
Когда они подъехали ко второму болоту, которое было довольно велико и должно было взять много времени, Левин уговаривал не
выходить. Но Весловский опять упросил его. Опять, так как болото было узко, Левин, как гостеприимный
хозяин, остался у экипажей.
Мы не сомневались в последствиях и полагали нового товарища уже убитым. Офицер
вышел вон, сказав, что за обиду готов отвечать, как будет угодно господину банкомету. Игра продолжалась еще несколько минут; но чувствуя, что
хозяину было не до игры, мы отстали один за другим и разбрелись по квартирам, толкуя о скорой ваканции.
— Понимаешь —
хозяин должен знать хозяйство, а он — невежда, ничего не знает. Закладывали казармы императорских стрелков, он, конечно, присутствовал. «Удивительное, говорит, дело: кладут в одно место всякую дрянь, поливают чем-то, и
выходит крепко».
Я
вышел из кибитки. Буран еще продолжался, хотя с меньшею силою. Было так темно, что хоть глаз выколи.
Хозяин встретил нас у ворот, держа фонарь под полою, и ввел меня в горницу, тесную, но довольно чистую; лучина освещала ее. На стене висела винтовка и высокая казацкая шапка.
Через несколько минут слуга вошел и объявил Спицыну, что коляска его готова; Антон Пафнутьич спешил откланяться и, несмотря на увещания
хозяина,
вышел поспешно из комнаты и тотчас уехал.
Все завидовали согласию, царствующему между надменным Троекуровым и бедным его соседом, и удивлялись смелости сего последнего, когда он за столом у Кирила Петровича прямо высказывал свое мнение, не заботясь о том, противуречило ли оно мнениям
хозяина. Некоторые пытались было ему подражать и
выйти из пределов должного повиновения, но Кирила Петрович так их пугнул, что навсегда отбил у них охоту к таковым покушениям, и Дубровский один остался вне общего закона. Нечаянный случай все расстроил и переменил.
Благодарностям не было конца. Все
вышли меня провожать, и
хозяин, и женщины, награждая разными льстивыми эпитетами.
Мы взглянули кругом себя — цветы, алоэ, бананы, больше ничего; поблагодарили
хозяина и
вышли вон.
Хозяин мирно почивает; он не проснулся, когда посланная от барыни Парашка будить к чаю, после троекратного тщетного зова, потолкала спящего хотя женскими, но довольно жесткими кулаками в ребра; даже когда слуга в деревенских сапогах, на солидных подошвах, с гвоздями, трижды входил и
выходил, потрясая половицы.
Мы, утомленные, сидели на скамье, поглядывая на стеклянные двери дворца и ожидая, не
выйдет ли гостеприимный
хозяин, не позовет ли в сень мраморных зал, не даст ли освежиться стаканом лимонада?
Выходит на двор, а с телеги не
хозяин — медведь лезет.
«Был, говорят, да весь
вышел» — этими самыми словами их
хозяева сообщили.
Несколько раз похвалив детей и тем хотя отчасти удовлетворив мать, жадно впитывающую в себя эти похвалы, он
вышел за ней в гостиную, где англичанин уже дожидался его, чтобы вместе, как они уговорились, ехать в тюрьму. Простившись со старыми и молодыми
хозяевами, Нехлюдов
вышел вместе с англичанином на крыльцо генеральского дома.
На следующее утро первое, что я вспомнил, — это то, что Дерсу должен уйти от нас. Напившись чаю, я поблагодарил
хозяев и
вышел на улицу.
Китайская фанза, к которой мы подошли, состояла из 3 построек, расположенных «покоем»: из жилой фанзы — посредине и 2 сараев — по сторонам. Двор между ними, чисто выметенный и прибранный, был обнесен высоким частоколом в уровень с сараями. Почуяв посторонних людей, собаки подняли неистовый лай и бросились к нам навстречу. На шум из фанзы
вышел сам
хозяин. Он тотчас распорядился, чтобы рабочие помогли нам расседлать коней.
Затем он
вышел на улицу и о чем-то долго шептался с
хозяином фанзы.
Целый день я бродил по горам и к вечеру
вышел к этой фанзе. В сумерки один из казаков убил кабана. Мяса у нас было много, и потому мы поделились с китайцами. В ответ на это
хозяин фанзы принес нам овощей и свежего картофеля. Он предлагал мне свою постель, но, опасаясь блох, которых всегда очень много в китайских жилищах, я предпочел остаться на открытом воздухе.
На половине дороги съехался он с знакомым купцом и с ним вместе остановился ночевать. Они напились чаю вместе и легли спать в двух комнатах рядом. Аксенов не любил долго спать; он проснулся среди ночи и, чтобы легче холодком было ехать, взбудил ямщика и велел запрягать. Потом
вышел в черную избу, расчелся с
хозяином и уехал.
Вечерком, когда все шли спать, я написал письмо своему
хозяину и положил его на столе в своей комнате, взял свое платье, три талер денег и потихоньку
вышел на улицу.
Трофимов. Придумай что-нибудь поновее. Это старо и плоско. (Ищет калоши.) Знаешь, мы, пожалуй, не увидимся больше, так вот позволь мне дать тебе на прощанье один совет: не размахивай руками! Отвыкни от этой привычки — размахивать. И тоже вот строить дачи, рассчитывать, что из дачников со временем
выйдут отдельные
хозяева, рассчитывать так — это тоже значит размахивать… Как-никак, все-таки я тебя люблю. У тебя тонкие, нежные пальцы, как у артиста, у тебя тонкая, нежная душа…
Экипаж остановился у новой пятистенной избы, которая точно горела внутри, — так жарко топилась печка у богатого мужика. На лай собаки
вышел сам
хозяин.
Чаще всего я встречал в избе самого
хозяина, одинокого, скучающего бобыля, который, казалось, окоченел от вынужденного безделья и скуки; на нем вольное платье, но по привычке шинель накинута на плечи по-арестантски, и если он недавно
вышел из тюрьмы, то на столе у него валяется фуражка без козырька.
Жизнь в общих камерах порабощает и с течением времени перерождает арестанта; инстинкты оседлого человека, домовитого
хозяина, семьянина заглушаются в нем привычками стадной жизни, он теряет здоровье, старится, слабеет морально, и чем позже он покидает тюрьму, тем больше причин опасаться, что из него
выйдет не деятельный, полезный член колонии, а лишь бремя для нее.
Галактион посмотрел на нее такими безумными глазами, что она сейчас же с детскою торопливостью начала прощаться с
хозяевами. Когда они
выходили из столовой, Стабровский поднял брови и сказал, обращаясь к жене...
— Есть и такой грех. Не пожалуемся на дела, нечего бога гневить. Взысканы через число… Только опять и то сказать, купца к купцу тоже не применишь. Старинного-то, кондового купечества немного осталось, а развелся теперь разный мусор. Взять вот хоть этих степняков, — все они с бору да с сосенки набрались. Один приказчиком был,
хозяина обворовал и на воровские деньги в люди
вышел.
Кошевая остановилась у большой новой избы. В волоковое окно выглянула мужская голова и без опроса скрылась. Распахнулись сами собой шатровые ворота, и кошевая очутилась в темном крытом дворе. Встречать гостей
вышел сам
хозяин, лысый и седой старик. Это и был Спиридон, известный всему Заполью.
Его пустынный уголок
Отдал внаймы, как
вышел срок,
Хозяин бедному поэту.
Сняли гости кушаки, и всем облегчало. Сызнова пошло угощенье. И гости веселы, и
хозяин радошен. А уху какую сварила Дарья Никитишна, буженину какую состряпала, гусей да индюшек как зажарила — за какой хочешь стол подавай. Каждый кусок сам в рот просится. На славу
вышел крестильный пир: и подносят частенько, и беседа ведется умненько.
— Женится — переменится, — молвил Патап Максимыч. — А он уж и теперь совсем переменился. Нельзя узнать супротив прошлого года, как мы в Комарове с ним пировали. Тогда у него в самом деле только проказы да озорство на уме были, а теперь парень совсем выровнялся… А чтоб он женины деньги нá ветер пустил, этому я в жизнь не поверю. Сколько за ним ни примечал, видится, что из него
выйдет добрый, хороший
хозяин, и не то чтоб сорить денежками, а станет беречь да копить их.
Только что
вышли гости, показался в передней Василий Фадеев. Разрядился он в длиннополую сибирку тонкого синего сукна, с мелкими борами назади, на шею повязал красный шелковый платок с голубыми разводами, вздел зеленые замшевые перчатки, в одной руке пуховую шляпу держит, в другой «лепортицу». Ровно гусь, вытянул он из двери длинную шею свою, зорко, но робко поглядывая на
хозяина, пока Марко Данилыч не сказал ему...
Распахнулись воротá, и первыми на господский двор жнеи вошли.
Хозяин, Андрей Александрыч, в сношеньях с крестьянами строго соблюдавший народные обряды,
вышел навстречу жнеям. Был он без шапки, а в руках держал покрытое расшитым полотенцем деревянное блюдо с большим хлебом, испеченным из новой пшеницы. Завидев Андрея Александрыча, громко закричали жнеи...
Выйдя из спальни, Патап Максимыч с Груней и с Дарьей Сергевной сел в той горнице, где в обычное время
хозяева чай пили и обедали. Оттуда Марку Данилычу не слышно было их разговоров.
А когда жнецы и жнеи с обвитыми серпами и со снопом именинником подходили к помещичьему дому,
хозяин с хозяйкой и со всей своей семьей
выходили навстречу дорогому гостю за ворота и, трижды перекрестясь, низкими поклонами «хлебушку встречали», приговаривая: «Жнеи молодые, серпы золотые — милости просим откушать, нового хлебца порушать».
Опять вошел толстый приказчик, опять что-то шепнул ему
хозяин, и опять тот, взявши пакеты, из комнаты вон
вышел.
— До весны у меня оставайся, по зиме, может, приведется кой-куда послать тебя по моим делам, не по смолокуровским… Там к весне-то свой
хозяин будет, Авдотья Марковна замуж, слышь,
выходить собирается.
Низко поклонился гостю дворецкий, еще раз поцеловал руку Денисова и
вышел. Чай пили только гость с
хозяином. Несколько времени они молчали. Наконец Николай Александрыч сказал...
— Об том-то я и говорю. Коли с расчетом
хозяин живет — с деньгами будет, а без расчета — никогда из нужды не
выйдет.
Пустотелов
выходит на балкон, садится в кресло и отдыхает. День склоняется к концу, в воздухе чувствуется роса, солнце дошло до самой окраины горизонта и, к великому удовольствию Арсения Потапыча, садится совсем чисто. Вот уж и стадо гонят домой; его застилает громадное облако пыли, из которого доносится блеянье овец и мычанье коров. Бык, в качестве должностного лица, идет сзади. Образцовый
хозяин зорко всматривается в даль, и ему кажется, что бык словно прихрамывает.
— Где спать-то велишь? — спросил Патап Максимыч,
выходя с
хозяином после ужина из беседки.
Патап Максимыч махнул рукой и
вышел к
хозяевам в переднюю горницу, чтоб спосылать их к ловцам за рыбой.
"Академическая Мусса"объединяла профессоров со студентами, и студенты были в ней главные
хозяева и распорядители. Представительство было по корпорациям. Я тогда уже ушел из бурсацкой жизни, но и как"дикий"имел право сделаться членом Муссы. Но что-то она меня не привлекла. А вскоре все"рутенисты"должны были
выйти из нее в полном составе после того, как немцы посадили и их и нас на"ферруф".
Не только днем Герцен
выходил во всякую погоду, До и вечером — интересовался разными"conferences"на политические темы. И на одной из них тогдашнего молодого радикального публициста Вермореля в известной тогда Salle des capucines он и простудился. Первые два дня никто еще не видел ничего опасного в этой простуде, и среда прошла без участия
хозяина, но без всякой особой тревоги. Его стал лечить все тот же Шарко. И на третий же день определилось воспаление легкого, которое от диабета вызвало нарыв.
Довольно пикантно показалось мне то, что мой республиканец-социалист выбрал таких
хозяев. Он искал дешевизны так же, как и я. Мы оба жили на гонораре, да и то и ему и мне редакции
высылали чеки с большой оттяжкой, и раз мы с ним дошли до того, что у нас обоих в портмоне осталось по одному реалу (25 сантимов). Но беспечный философ Наке повторял все с своим сильно провансальским акцентом...
Но так как она не уходила и все стояла, то я, схватив шубу и шапку,
вышел сам, оставив ее среди комнаты. В комнате же моей не было никаких писем и бумаг, да я и прежде никогда почти не запирал комнату, уходя. Но я не успел еще дойти до выходной двери, как с лестницы сбежал за мною, без шляпы и в вицмундире,
хозяин мой, Петр Ипполитович.
Я уже предуведомил, что почти терял рассудок. И вот в моей комнате я вдруг застаю Альфонсинку и моего
хозяина. Правда, они
выходили, и у Петра Ипполитовича в руках была свеча.
Чтобы как-нибудь не вздумал удерживать
хозяин, он
вышел потихоньку из комнаты, отыскал в передней шинель, которую не без сожаления увидел лежавшею на полу, стряхнул ее, снял с нее всякую пушинку, надел на плеча и опустился по лестнице на улицу.
Он
вышел из зала и спустился по лестнице в швейцарскую. Великолепный пурпурно-золотой Порфирий принял его как радушный
хозяин.